| *** |
… Мотор новенького «ситроена» шелестел… ну, прелесть, как шелестел!
Разметка дороги, влажный асфальт и пригородные пейзажики, мягко неслись навстречу.
… Определённо сегодня у Серёги Кожухова отличный день.
И обещался куда более замечательный вечер.
И ночь. И утро. И дальше много-много замечательных дней, вечеров, ночей и ут… р?…ов?
Вот блин!
Да и фиг с ними, со склонениями то…
Важен лишь падеж именительный…
И почему это у Серёги? – не-ет, братцы кролики! не-ееет – коллеги-обезьянки дорогие!!! шабаш! – теперь и отныне, будьте любезны –как там на новой, ещё липковатой визиточке? — Сергей Васильевич Кожухов. Замгенерального.
Коротенько. Без пустого. И внушительно.
Аминь!
Или точнее — ша!!! бандерлоги! Он, Сергей Васильевич Кожухов свершил таки, наконец, свой эволюционный путь, от офисных обезьянок, до Успешного Человека.
Пройдя весь положенный тяжкий маршрут, через местечковые, но от того ничуть не менее жестокие, джунгли локального капитализма.
Свершил. Прошёл.
И Сергей Васильевич, улыбнувшись притопил-добавил…
… Катерина небось станет изображать Женщину Победителя.
И у неё, конечно, здорово получится.
Жёнушка, подобно неслышному движку под красным, блестящим от лака и капель капота, обязательно сытой кошкой промурлычит про его «сентиментальность» и «не доигранное детство» — «… а пАчиму не мерин, не вольво или бэха?» «Фуй…Претензионная дешёвка. Шаблон потребительской хавалки» «Милый…ну… а разве ж это цвет для солидного человека?»
И он тоже, довольно откинувшись и прижурившись, подыграет ей: «Для автомобиля, цыпа… Для А-В-Т-О-М-О-Б-И-Л-Я. Всего лишь» «Упрямец. Дитятко моё. Поверь мудрой женщине, с такими вкусами, тебе никогда не стать большим воротилой…» «А я вполне согласен и на маленького воротилку… в комплекте с одной мудрой и красивой женщиной»
Про то, что он её не поверит, он конечно не скажет.
Здорово.
Очень здорово за последние три года повернулась к нему жизня. Всеми самыми соблазнительными ракурсами.
Когда, если честно, уже и не ждал…
А если вспомнить и совсем недавнее…
Нет.
Не станет он больше вспоминать.
Зачеркнуто и вырвано.
Вместе со многим.
… До распластанных, выпирающих за кольцевую, просможенных массивов столицы, оставалось километра четыре…
Кожухов сбавил скорость. Несмотря, на приятные предчувствия, быстро нырять в мегаполис не хотелось…
По обочине шоссе, стояли и мокли редкие, стойкие старушки и тётки, со всякой съедобной и несъедобной белибердой – словно наглядное олицетворение пережитков прошлого…
А мимо, бесцеремонно брызгая им на одежды и в лица водой и грязью, проносились машины.
Натуральная иллюстрация.
И тут Кожухов непроизвольно, ещё и не осознав почему и зачем, вдавил тормоз.
И на осознание, на отозвавшийся сбоем ритма сердца пригляд, понадобилась резиновая минута, судорожное нащупывание в карманах сигаретной пачки, и пронзительные сигналы гудков и клаксонов.
… Не помнил он его имени.
Не смог вспомнить.
… Костик? Вадик? Толик?…
… Толстая тётка в сизом плаще, улыбаясь, продавала ему водку и что-то из большого, стоящего в луже полиэтиленового мешка. А он, улыбаясь, покупал. Вежливо и не гордо улыбался. Как раньше не умел.
И обоих окатывали брызги из под колёс.
… Но фамилию помнил точно – Столбов. Потому как помнил прозвище. ТОЛБИК.
… ТОЛ-БИК!!! ТОЛ-БИК!!!
Эдакое полусмешное-полунеясное производное от фамилии.
Ёлы!!!… сколько же времени прошло, смазалось и оттикало?!…
… тогда значит — 93ий.
Сейчас — 2006ой.
Получается?… получается — тринадцать лет. Тринадцать лет!!!
Мама дорогая.
… да, потом Кожухов, как наверное и остальные, стали замалчивать тот год своей биографии.
Достаточно скоро потом.
Сначала в любых разговорах и упоминаниях, затем и в разных анкетках…
И Катька ничего не знала. И не узнает.
Незачем.
… А тогда Кожухову, как наверное и остальным, казалось, что они будут гордиться. Ходить опосля по улицам в праздники, нацепив на пиджаки странные, нездешние медальки.
И они непременно и неизменно будут регулярно встречаться-собираться, сдержанно, слегка красуясь для окружающих-непричастных, приобнимая и похлопывая друг друга, и вспоминая, пить дешёвую, злую водку в дешёвых же летних кафе…
Молодость. Глупость. Отчаянность. Идиотская уверенность, и уверование, что что-то зависит и от тебя. От твоего непременного участия.
… Один гостеприимный, гордый, певучий народ, схватился намертво с соседним гостеприимным, гордым, певучим народом. В чудесном, вечноцветущем краю, на берегах тёплого и ласкового моря.
Взбудораженные мерзость, звериные инстинкты и кровь расползались по Бывшей Общей Стране повсеместно; соседствующие мирно и дружно, вдруг начали разделять всё – должности и посты, землю и имущество, вплоть до придачных садиков-огородиков и стареньких ламповых телевизоров, семьи, где до никому и в голову не приходило, прояснять какой национальности муж или супруга, общие деды, братья-сёстры и дядья-кумовья… Разделились идеи, флаги, языки и письмена…
Сейчас Кожухов и не ответил бы чётко, почему он оказался на стороне первого гостеприимного, гордого и певучего народа, а не второго.
Только знал почему вообще оказался там.
Потому что хотел увидеть и понять. Сам.
А когда увидел и понял, оказалось, что и выбор сделан.
И в руках у него оказался не блокнот для записей и зарисовок, а автомат. Как и у остальных, вместо их мирных инструментов и профессий. Как, возможно, и у Толбика. Хотя вряд ли.
… Нет, они не были друзьями. Пожалуй и товарищами, в точном понимании определения – то есть не делились, сверх обычного, содержанием, переполненостью молодых душ, сигаретами, хавкой и предрассветными часами на посту.
Но Толбик Кожухову нравился. Не сближаясь. Издалека.
Что-то в нём, у него имелось, чего не имелось у самого Кожухова.
… Перемирие обратилось в предательство и отступление.
Их выдавливали, выколачивали из города численным перевесом, грамотной спланированностью и бронетехникой.
А они отступали.
Бегом.
До огромного, величавого моста.
… Ухало разрывами и матюгами, звенели остатки вылетающих стёкол из окон и витрин, дымились дома, здания гостиниц и курортных здравниц. Перекликивались отставшие и потерявшиеся в сумятице и панике, и те, кому уходить не решалось, и те кто по причудам-случаям войны, даже и в такой момент разглядывали на стороне противника вчерашнего соседа и знакомца.
А над, светило яркое, задорное солнце.
… В небольшом, похожем на маленькую площадь, скверике Кожухов сначала споткнулся, а упав, и вспоролся правым боком и бедром об торчащую из проломов ограды арматуру. Глупо до невозможности.
К Кожухову кинулись поднимать, подставлять плечи, цокая, ободряя и переругиваясь.
А Кожухов чувствовал себя неуклюжим придурком, никчемным раздолбаем, и крайне хреново – правая нога сразу перестала ощущаться ногой.
Кто-то буркнул-вставил про сухожилие.
… визжащим, надсадным разрезом неба и вокруг, визг за визгом, в сноровистую, бухающую очередь, ахнул миномёт.
И вокруг Кожухова не осталось никого.
Только солнце, ползущие поверху облака, а по телу, боль и онемение.
… Кожухов как-то чудно упал. Так, что видел и небо, и упавших в колкую, каменную крошку, замолкших навечно рядом, и пространство площади. И ещё ему казалось, что он видит и весёлых, азартных от сноровки и горячки добываемой победы, миномётчиков.
Мин у них хватало.
А если у миномётного расчёта хватает мин, глазомера и времени на пристрелку…
Кожухов попробовал отползти, окровавил, ободрал и руки, напустил в штаны, заскулил и замолился, несуразной молитвой без единого слова.
… Толбик бежал через сквер рваными, полудикими, некрасивыми скачками. Сквозь играющее, шахматное чередование разрывов.
- ТОЛ-БИК!!! ТОЛ-БИК!!!
***
… Сигарета дотлела до ободочка фильтра.
Толбик свинтил жесть бутылки прямо на обочине, возле тёток. Стоял, прихлёбывал, откусывал от мятого пирожка, жмурился от глотков и мороси.
Он вроде стал ниже ростом и явно обрюзг.
Кожухов так и не приоткрыл тонированной щели.
Затушил в пустую пепельницу.
И резко, не пощадя сцепления и покрышек, тронулся.
***
А ночью Кожухову приснилась давящая жуть. Без взрывов, страха и боли.
Просто с ним, с СЕРГЕЕМ ВАСИЛЬЕВИЧЕМ КОЖУХОВЫМ НА ОБОЧИНЕ.
(zestanoyjoker) 16 июня 2006 года |
| --- |
|
|