| *** |
Есть чувства определённые, чёткие, а бывают перепутанные, самому себе непонятные совершенно, но запоминающиеся до щемоты в груди и перехвата под кадыком.
Наверное, мне полагалось, выйдя из подъезда – теперь и давно из другого подъезда, увидеть не его – родственников, друзей, любимую девочку из тогда…
Но вышел и увидел его.
Почему-то я совсем не растерялся.
- Здравствуйте, Виталий Борисович.
Присел рядом на теперь другую лавочку. И частично ощутил себя двенадцатилетним -- разве в сорок полностью ощутишь себя двенадцатилетним? но частично, да, можно – и ногами поболтать захотелось.
- Привет, Юрок – ответил Виталий Борисович. Негромко ответил, не в мою сторону, а перед собой, в сложенные на палочке руки, как всегда отвечал.
- … Хорошо сегодня, свежо. Тебе же тоже ветерок нравится?
- Нравится. А вы помните?
- Если ты помнишь, почему мне не помнить? не такой старик.
Это точно. Не был стариком Виталий Борисович – вот дед Роман был стариком, ещё и привредным, а Виталий Борисович… Его даже и пожилым не называлось – хотя и скромная планочка орденская, и палочка, и пиджачок замусоленный. Но просто Виталий Борисович.
И родители и соседи делали странные, неопределённые выражения лиц на его отношения с ребятнёй. Нет, ничего прям и точно осуждающего не говорилось, но и понятно, что не одобрялось.
Нынче мне ясно почему – одиночества, в принципе, вызывают отторжения, как будто у одинокого всегда невидимая и колючая стенка, между ним и остальными, а упираться и накалываться неприятно.
Врать не стану, туманится нынче на предмет, чего мы с Виталием Борисовичем первый раз «языками зацепились» -- трепались возбуждённо с пацанами о чём-то, может о бригах и корветах, а может о ЛаГГах и Яках, о каких-то самых тогдашних мальчишеских темах… да и важно ли?… Важно, что Виталий Борисович близко сиживал, ну и вставил что-то дельное, потом добавил, затем и разъяснил знающе…
И домой пригласил. В коммуналку на пятом. А коммуналки в новостроечных домах уже редкость редкая, что-то совсем старорежимное, типа церкви обветшалой за дальним котлованом, или автомобиля ЗИС, на кирпичах заместо одного колеса, через три двора…
И мы в коммуналке Виталия Борисовича оробели.
Но главное потрясающее в светлой незаполненной комнате Виталия Борисовича – «библиотека» -- книжный стеллаж в две стены, от пола до потолка. А в библиотеке, ВОЕННАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ 188…(!!!) ГОДА ИЗДАНИЯ – почти ровесница моей прабабушки … О, блинский блин!!!… Не знаю, как другие, а я буквально немел и дервенел листая – могучие внушительные тома, шероховатые на ощупь, пахнут терпко, и переплёты с застёжками, и страницы плотные, пожелтевшие, но шрифты отличные, сочные, только «яти» всякие… и иллюстрации – не, -- оооо, иллюстрации! с прокладочной хрустящей матовой бумажкой… мамочка родная и презыкински, что за иллюстрации! – всё ярко, красочно, и подробно-преподробно, до последнего канатика в такелажах, до пуговиц и кантиков на мундирах, до обязательно указанных миллиметров калибров – даже сомнения антисоветские, типа как же проклятый царизм загнил? коль при нём эдакую красотищу издавали…
Восемнадцать томов. Восемнадцать!
- … А я тебе, Юрка её завещаю.
- Ч-чего? к-кому?...
Сразу проносится чего, и замирает внутри, будто на качелях чуть-чуть и до «солнышка» раскрутили, но и не верится же.
- Ну а чё? На хрена мне, когда дымом крематорным стану.
- У вас… ваши дети есть.
- Есть. Но, как и нет.
Про своих детей Виталий Борисович упоминал нечасто, но упоминал – что дрессировщики знаменитые в цирке.
Мне казалось, что привирает. Во-первых, не вязалась дрессировочная знаменитость с полупустой коммуналкой и пиджаком замусоленным, во-вторых… ну обидно, что ли – ведь однозначно сволочами детки получались, а Виталий Борисович упоминал словно нормально.
Раз пять Виталий Борисович «оглашал» мне своё намерение.
И я всё больше верил – и вроде нехорошо, невежливо, и что живой человек с мальком о смерти, и что об имуществе своём, -- вещизЬм, эт ж отвратительно и пережиток, но и действительно -- почему бы нет? куда-то должны деваться библиотеки умирающих?…
Натурально бредил я восемнадцатью томами.
И уже сам себя одёргивал, когда листал, не просто как в гостях, а листал как…
Блин.
Харе!-харе!
Но презыкинско ж. И тааак хочется.
В подъезде Виталия Борисовича заметно не жаловали. Губы поджимали. Порой и гадости пытались запускать – например, Татьяна Ивановна снизу пусканула про содержимое горшка, на её оконном стекле оказавшемся – ерунда явная, хотя бы потому, что дряхлым и дурным Виталий Борисович не был – вот дед Роман был.
Короче, умер Виталий Борисович.
Летом.
Аккурат я в лагере на вторую смену остался.
Приехал, мне мать, между прочим, и сказала.
- А… библиотека?
- Что?
- Ну, библиотека его?! военная энциклопедия 188… года издания!!!
- Какая ещё библиотека? Я думала ты расстроишься ужасно, даже сказать оттягивала.
- Дети забрали?
- Какие ещё дети? Может тебе, нашатырчику?
Но я выскакиваю на лестничную, и -- через две-три ступеньки, на пятый.
Ну, дверь. Ну, звонок. Ну, звоню. Ну, открывает тётка, соседка «в квадрате» Виталия Борисовича. Не с радостью, ясно дело, открыла, при Виталии Борисовиче её вообще, как не водилось.
- Чего тебе?
- Мать сказала, умер Виталий Борисович.
- Умер, царст… Теперь вот жди пока жэковские нарешают.
- Чего нарешают?
- Чего-чего – кому комната. Снова придурка или пердуна подселят. Не пил бы. А то трудящимся людям…
- А в его комнату можно пройти?
- Ха. Нет, конечно. Опечатано.
- А библиотека?
- Какая библиотека?
- Его библиотека!
- Хм. Вывезли, наверное. Пусто там.
- Дети вывезли?
- Какие дети?
- Ну его дети – дрессировщики.
- Дрессировщики?... Может воды тебе? Мне воды не жалко.
- Посмотреть… на опечатанное, разрешите?
- Вообще-то, делать мне больше нечего, как показывать – не музей, но глянь, только дальше его двери не следи.
Глянул. Опечатано. Из за двери обшарпанной, сквознячок тёплый. Пол в коридоре грязный, промятый, со следами подошв.
- И чем он вас приворожил? Вроде нормальные дети, родители приличные…
- … Не, верняк, не было его детей, дрессировщиков этих. Я бы заметил. – мы с Виталькой с девятого, сидим на прогретом тыловом поликлиничном крыльце-пандусе, любимом нашем месте, обсуждаем: Автобус зачуханный был. Бабки с нашего и с других подъездов. Мужики, чтоб гроб вынести, тяпнуть само собой, Федькин отец, дед Роман…
- Но библиотека должна же куда то и как-то деться?! Раз там пусто, вывезли. Не аннигилировалась же она?
- Хоть пристрели, не скажу. Не видел, чтоб чего, кроме гроба, выносили. Да и никаких фургонов-грузовиков…
- ... Жалко так. Аж сводит.
- Энциклопедию?
- Дурак ты, блин! Виталия Борисовича.
Но жалко именно энциклопедию.
- Знаешь, они, наверное, ночью.
- Кто?
- А фиг его, скорее всего получается, дрессировщики… Но ночью.
- Зачем ночью то?
- Стыдно, небось.
Сходилось. Темнота, безлюдье, выносят и грузят библиотеку, стыдясь… Бредятина. Но всё равно сходилось.
Куда-то должны деваться библиотеки умерших.
Болтается ногами...
- … Почему-то после, как дрессировщиков в телевизоре вижу, вас обязательно вспоминаю.
- Правда? Каких дрессировщиков?
- Всяких. Любых.
- Подстричься бы тебе, оброс барбос... Свежо сегодня. Свежо и покойно.
- А разве сочетается, чтоб свежо и покойно?
- Вполне. Презамечательно сочетается. Просто ты, мелкий, и не понимаешь пока.
- Мне за сорок зимой перевалило.
- За сорок?!
- Угу.
- Футы-нуты. Пацан. Я в пятьдесят два помер. А в сорок вместе с детьми о внуках мечтали. Хорошо мечтали, весело, имена придумывали.
- Сволочи они у вас.
- Не скажи. Слушай, ты знаешь, почему трёхдюймовка, трёхдюймовкой называлась?
- Неа (льстю плутовато). Мне же вашей энциклопедии не досталось.
- Не дуйся. Вот, послушай…
Есть чувства определённые, чёткие, а бывают перепутанные, самому себе непонятные совершенно, но запоминающиеся до щемоты в груди и перехвата под кадыком.
(zestanoyjoker) 24 июля 2010 года |
| --- |
|
|