Может надо было оставить про две драки, одну даже забавную, новогоднюю с  «металлистами», а вторую по-настоящему нелепую и страшную, с то ли упойной, то ли загашенной блатотой, когда Юрка пожалуй впервые понял воочию насколько действительно мог быть жёсток и жесток, и слажен задетый Афган? или про то, как Олег на улице увидел панка? 

А может про то, как корёжило ребят от того, что там, в Афгане они были уверены, что выполняют очень нужную для отечества задачу, что они «на передке», да, выполняют кроваво, не жалея ни противника ни себя, а вернувшись, поняли, что никому здесь Афганистан неинтересен и они сами не пришей к рукаву, да, я это наблюдал лично, в самой что ни на есть близи,  и даже наблюдать было невыносимо больно и горько, отчаянно. 

Вряд ли. Не то. А что то, не знаю, не нащупывается.
_____________________

- Олег?
Младший единоутробный брат Олега почтительно переминается с ноги на ногу. У них заковыристые отношения и разные по папам национальности. Но младшего Олег любит.
- У.
- Вот он из дома ушёл. Ему жить негде.
- Куда же и чего он ушёл, если ему некуда?
Они внимательно смотрят на Юрку, все четверо. Юрке не то, чтобы робко, но и всё-таки робко: пристальные взгляды, вроде и бегло, между прочим, даже весело как-то, а пристально.
- Знаешь, кто мы?
- Знаю. «Афганцы».
- И чего ещё про Афган знаешь?
- Что-то знаю. У меня военно-спортивный лагерь три года, ну три лета. У нас там инструкторы тоже ваши.
Пшенично-вихрастый и усатый, это потом он и для Юрки поименнуется в Серёгу Гуньку, а совсем попозже станет и другом, и они с Олегом будут свидетелями на Юркиной свадьбе, присвистывает удивлённо:
- Иди ты. А чё, есть такие?
Остальные пожимают плечами. Но и смотрят уже как-то иначе. Только Олег продолжает язвительно что ли, или недоверчиво, по нему пока не разобрать. Да по нему и потом будет частенько не разобрать.
- Есть. – вставляет Юрка: Для особо одарённых (парни хмыкают). У меня отчим офицер.
- Для особо одарённых, говоришь. Значит и песни наши, наверное, знаешь?
- Знаю.
- Споёшь? Не минжуйся. Мы сыграем.
- Не. Вот чего не способен, того не способен. А вот текстами написать, запросто.
- А ну-ка. – все по-мальчишечьи оживляются, даже Олег: Устроим малому экзамен.
Откуда-то выдёргиваются листки, протягиваются ручка и карандаш.
Юрка сдаёт экзамен на отл. Ещё бы. Он свой первый белый танец, с Юлькой Перельман, танцевал под «Поднималась зорька над хребтом горбатым», а такое на всю жизнь,
как оказывается.
Как ни удивительно, но требуемые продолжить песни ему известны все, а вот парни часть знакомых ему песен не знают. Но объяснялось просто, эти ребята вот только-только пришли, служили разрозненно, а лагерные инструкторы приходили уже давно и добавлялись новые, тоже с разных провинций Афганистана, и, конечно, все моментально обменивались текстами и кассетами. Слышимость на тех кассетах порой была ужасной, слова подставлялись на хоть какой-то слух или смысл, или вовсе сочинялись новые.
Немудрено, что у некоторых песен разнятся вариации, начинаются споры и сверки. А кое-что даже просят им выписать персонально.

Вечером Олег разматывает, на полу, Юрке матрац .
- Койка у меня одна. Годится?
- Вполне.
Матрацев было два и они почти никогда и не убирались, только сворачивались.
- У меня по ночам… случается. Короче, не бзди. Контузия.
- Постараюсь.
У Олега и не по ночам случалось.

***
Генка второй лежал бледной нескладной изломанной, казалось ,то ли пририсованной фигурой, то ли прилепленной жуткой аппликацией к комнатной стенке.
- Ген! Генка!!
Ребята сразу к нему бросились, Олег рванул ворот и рукав.
- Что с ним? Передоз?
- Сам не видишь? Передоз. Ген! Сержант!!
Генка ещё отзывался откуда-то из самых глубин своих зрачков, даже попытался поднять руку в каком-то жесте. И всё.
- Вызывайте «скорую» И ментов.
- Менты сами придут.
- Как же так!! – заорал Серёга Гунька, стиснув кулаки, вытянув и стукнув по подоконнику: Ну как?! Аааа!!!
- Да вот так.
Кто-то, может и Юрка, задел валяющуюся на полу гитару и она противно дзябкнула.
- Чего мы тёте Нине то скажем?
- То и скажем. Какие варианты. Или за нас скажут.

Через пять минут зашла «скорая», опасливо косясь на блёклые «афганки», мрачные лица и фотки на стене.

Менты конечно поводили жалами, но, натыкаясь на насупленные лица, явно без энтузиазма.
- Передоз?
- У вас же мед. заключение.
- И откуда?
- Понятия не имеем.
- Что-то не очень верится.
- Хотите, не верьте. Шмонайте. Мы не шыряемся.
Моментом раскурить косячок могли все сообща и по одному, но шырялись, правда, только Генка второй, да изредка Олег.
С ментами был участковый, что за эти три-четыре месяца трижды навещал дембельнувшихся, он подтвердил: Похоже, кроме этого страненького, остальные не колются.
- Ты, старлей, за словами то следи, его ещё, наверное, до морга не довезли.

- Таак, а вы, молодой человек, тут каким лядом?
- Живу я тут – мрачно ответил Юрка.
- В смысле?
- В прямом. С ними. Из дома ушёл.
- И где же дом?
Юрка назвал адрес.
- И сколько же вам лет?
- Семнадцать. Год работаю.
- И где?
- ЦСКА ВМФ, в/ч…
- Футы-нуты. Шестеришь?
Юрка в миг тоже озлобился: Сам ты… Тут не шестерят. Не блатота.
- Видали? А ты и у блатных бывал?
- Да, вроде, помню я его – включился из коридора третий: Действительно где-то там живёт. Не шпанюк. Отец офицер,
- Отчим – поправляет Юрка.
- мать медсестра.
- Ну, вот видишь, нормальная советская семья.
- Чего вот?! А здесь не советские?
- Здесь – и мент выгнул губу: Здесь, особенные. Несовершеннолетнего мы обязаны изъять и доставить по адресу прописки.
- Мы ему не няньки.
- Охота вам меня катать, я через час обратно тут буду. А родокам можете позвонить, они знают, где я. Только сейчас вряд ли дома, отчим на службе, мать на дежурстве.
- Выходит, вы ему няньки.
- Ну, раз так – через силу бледно улыбнулся Олег: у нас по расписанию ужин и нам наше чадо кормить надо.
Юрка терпеть не мог, когда Олег его так изредка поддевал, но сейчас тоже улыбнулся. Олег ни за словом, ни за ударом в карман не лез.

Конечно, никакого ужина варганить не стали. От лишнего беспокойства переместились, через дорогу, на квартиру Генки первого — да, «афганских» квартир было две, по соседству: одна Олега, вторая Генкина, в одинаковых типовых шестнадцатиэтажках.
По пути сунули Юрке ключи:
- Ты иди. Мы к тёте Нине.

Вернулись чёрные с двумя бутылками водки. Пожрать у Генки было негусто — банка шпротов и какое-то охвостье сухой колбасы. Но, как часто вовремя, зашла Генкина сестра Дашка — у Генкиного семейства, вернее у его матери, хватило — ну чего-то хватило, и их семейство забавно расселилось рядом: однушка Генки на одном этаже, Дашкина однушка и двухкомнатная матери этажом ниже, так вот Дашка понимающе сказала «ясно» и принесла холодца и горячих макарон.
Но никто почти не закусывал. Да почти и не пили.
Через часок Серёга Гунька повалил к себе, видимо, бражкой догоняться (этот стратегический ресурс частенько выручал), Генка первый завалился спать и тут же вырубился, кажется, за весь кошмарный вечер и слова не сказав.
Олег раскрыл окно на полное и забрался на подоконник.
- Совсем другое небо.
- А какое там небо, Олег?
- Охуенное.
- Олег
- Ну
- А Генка — почему? отчего? Штатный гранатомётчик мотострелкового взвода, не спецназ, не ДШБ, как — кивнул на спящего первого, не ты на «Гиацинтах», когда бах и полкишлака нету.
- Это ты пока непонятное возрастное недоразумение. А Генка да, взводный гранатомётчик. Был.

Генка второй пел только розембаумсковсих «уток», только он их так пел, ни до, ни после Юрка не слышал ничего подобного, у него бежали, ломились мурашки по спине от затылка до копчика. Остальные пели «афганки» и всякое прочее, Генка второй только «уток»

Олег выкурил ещё пару, и они тоже вернулись на его квартиру, у Генки первого была одна широкая тахта. У Олега тоже одна кровать в комнате, но всегда можно было кинуть на пол пару матрацев, зачастую их и не убирали.

***
Иногда приезжала Зоя, Зойка. Наверное Юрка любил эти дни больше других: парни наводили шик и блеск, перемигивалось и пересмешивалось весельем, Генка первый вообще выходил бравым писанным красавцем, даже усы пушились.
Зоя жила где-то на отдалении, то ли Бескудниково, то ли Отрадное. Юрке казалось, что она постарше парней, а может лишь казалось. Она тоже сразу, от дверей начинала хохотать и поддевать, поводить плечиком. Парни просто цвели. Прибегала Дашка, сначала махала руками, потом тоже оставалась и они с Зойкой варганили, ворковали и хихикали на кухне. На столе появлялось шампанское и вино.
Юрка не знал каким образом ребята были знакомы с Зоей. Конечно мелькало в разговорах и про кабульский и про знаменитый ташкентский госпиталя. Но ранение — сквозное, от одного плеча до другого, имел только Генка первый, у Олега была контузия.
Впрочем, и сами то ребята служили не только в разных частях и местах дислокаций, но в разных родах: Генка первый — ДШБ, второй — мотострелки, Олег — самоходчик, Серёга — водила.
Короче, вот это были отличные дни. Где-то на середине, покрасневшая Зойка говорила «Ну, ладно», доставала из сумочки потёртую коробочку и цепляла свою «Отвагу», но никогда в ней не приезжала и не уезжала. И звучали «афганки». И начинались бесконечные истории, в которых конечно ну и привирали, но сразу же друг друга на этом палили, весело гогоча и перехлопываясь по плечам. Порой Юрке примечалось, что Зойка в кого-то из парней влюблена, но определить было очень сложно, а потом Юрка заключал, что Зойка любит их всех, какой-то очень светлой, не очень то и девчачьей любовью.
Через раз Зойка и начинала плакать, просто катились молчаливые слёзы, часто злые, и тогда ей говорили кучу комплиментов, перед ней становились на колени, называли «заей», наливали водку и Зойка снова смеялась, иногда прям со слезами, и произносила звонкое «Блять»
И грохал «Чеквардак» или щемящие Генкины «утки», или протяжная «Кукушка».
Ночевать Зойка никогда не оставалась.
Они шли по ночной улице, ловили тачку и Зойка их всех обнимала, ерошила волосы и целовала, даже Юрку. И Юрка им завидовал, и это невозможно было передать словами. Он сам понимал, что как-то глупо, как-то по-детски, по-щенячьи, но тоже ничего не мог поделать.
Как оказывается, на всю жизнь.

***
Это было странное время, когда большая и могучая страна стремительно утрачивала силы и управление, одновременно и боясь «афганцев», и всё же старческими, но привычными ухватками пытаясь таки оседлать так необходимую ей силу. Ничего не вышло. Самых беспринципных растащили по президиумам и трибунам, где некоторые, сытно и гладко, пребывают до сих, совсем уже иных и перекошенных, времён, большинство же остальных — ну им предстояло ровно то же, что и всему другому большинству: искать и терять себя, бороться, а то и выживать.
А пока, тогда, Юрка, парни и Зойка были счастливы и ещё все живы, веселы и чуть поддаты, даже Генка второй улыбается. И шли они, то обнявшись, то перехлопываясь по плечам, и, брызгами осенних ночных луж, разлеталась у них из под ног вся прочая окружающая фигня.

Совсем скоро у Юрки начнётся другая жизнь с редакциями и командировками, и почти сразу он окажется, ну пусть не в самом Афганистане, но очень рядышком, буквально через мост и КПП, и уж Гиндукуш то вблизи увидит, и если не прям полюбит, то точно останется неравнодушным к тамошним удивительным землям, истории, культуре, хотя и увидит он те края объятые ненавистью, вновь вспыхнувшим религиозным фанатизмом и залитыми кровью. И всё это тоже войдёт в достаточно бестолковую Юркину жизнь навсегда.
А перед всем этим у Юрки будет свадьба, где Олег и Серёга будут свидетелями.

Тело Зойки обнаружат лет через шесть возле путей пригородной электрички. Пять ножевых, из которых почти все смертельны, что вообще-то, для множественных ножевых, редкость. Чудным вывертом Юрка поучаствовал в её опознании, совсем неудивительным поводом для тех лет, оказавшись в тамошнем отделении милиции и увидев фотку среди других неустановленных.
- Знал её? – зацепится местный опер.
- Знал. – Зойке уже никак повредить не могло: Звали Зоей. Бывшая «афганка». Медсестра. Медаль «За отвагу»
- Ничёсе.
- Да. Вч и место дислокации уже не вспомню, да мне кажется я и не знал. Проживала где-то в Лосинке.
- Сам то каким краем знаком?
- Таким. Теперь и не дотянетесь и не обрежетесь, осталось в прошлой жизни.
- Мы попробуем. – задористо понтанётся опер.
- Ну, попробуй.
Юрке не хотелось, чтоб Зойка ему запомнилась такой: в слякоти и с немного задранной юбкой. И как назло, конечно, запомнилась. Много раз он представлял, прокручивал в голове, что и как могло случиться, только толку то и смысл.

(zestanoyjoker ps) 9 февраля–24 апреля 2025 года